В композициях петербургского графика Александра Живаева город, попавший в "сновиденное" пространство, с его особой метрикой и типологией, испытывает специфическую метаморфозу: вполне узнаваемые городские фрагменты вступают друг с другом в самые неожиданные пространственные отношения. Правдоподобие деталей только усиливает фантастичность целого.
В. Набоков: "Петербург: смазанное отражение в зеркале, призрачная неразбериха предметов, используемых не по назначению, вещи, тем безудержнее несущиеся вспять, чем быстрее они движутся вперед,...это "смысловая подмена", характерная для снов".
Щелкните на изображении, чтобы его увеличить

Подворотня I. 1984

Материал, из которого сложено тело реального Петербурга, расщеплен и реорганизован по структурным схемам иной действительности, не только подобной сну. Вообще говоря, по такого рода схемам перестраивается материал окружающего мира во всяком произведении искусства. Недаром А. Кушнер назвал стихи дневными снами. Художественное творчество следует той же поэтической логике, разрывая обыденные связи вещей и заменяя их иными, "сверхобычными", как выразился О. Мандельштам. Скажем, в листе "Особняк" городская фантасмагория скомпонована за счет совмещения несовместимых ракурсов и разных масштабов, соединения хорошо известных ленинградских зданий и целых кварталов с причудливо громоздящимися формами архитектурных видений. Над плотно застроенным городом, в котором сразу узнаются кварталы у Зимней канавки, Капеллы и Главного штаба, висит в воздухе другой город - нет, не другой, а тот же самый, тоже состоящий из всем знакомых домов, но уже другого масштаба и словно аккуратно срезанных с поверхности земли, взлетевших и кое-где сросшихся с фантомом "особняка". Если всмотреться в плоские днища этих домов, то они оказываются перевернутыми крышами и потому уставлены трубами и вытяжками. В одном месте оттуда вниз головой спускается точно такой же гигантский фонарь, какой снизу вверх растет посреди квартала, примыкающего к Главному штабу. Где-то водосточная труба, как бы забывшись, соединила стоящий на земле и парящий в небе город.
В памяти одного из героев X. Л. Борхеса долго жил "город Бессмертных", когда-то посещенный им и кое-чем похожий на каприччо Живаева неразделимостью яви и сна, реального факта и воспоминания.
X. Л. Борхес: "Куда ни глянь, коридоры-тупики, окна, до которых не дотянуться, роскошные двери, ведущие в крошечную каморку или в глухой подземный лаз, невероятные лестницы с вывернутыми наружу ступенями и перилами. А были и такие, что лепились в воздухе к монументальной стене и умирали через несколько витков, никуда не приведя... Не знаю, точно ли все было так, как я описал, помню только, что много лет потом эти видения отравляли мои сны, и теперь не дознаться, что из того было в действительности, а что родило безумие ночных кошмаров".
Самое наглядное свидетельство воспоминательной природы фантазий Живаева дает его "Чердак". Груды архитектурных фрагментов старого Петербурга, реально ли существовавших в прошлом или только замышлявшихся, вместе с уместившимся на полочке трехмачтовым парусником XVIII века и целой свалкой старинных фонарей, обрамляют некое окно - его подоконник превращается в мостовую, а само окно - в портал старой ленинградской улицы, уходящей в далекую перспективу, замыкаемую таким же порталом. Эти занимательные развалы списанной (но не погибшей, пока о ней помнят!) архитектуры и аксессуаров исчезнувшего городского быта служат хорошей иллюстрацией к словосочетанию "память культуры". Вот она, внутренность памяти: в ней ничего не пропадает, но в ее глубинах, в ее парадоксальном, с точки зрения здравого смысла, пространстве все преображается, то есть приобретает иной образ. В ее глубинах, по слову А. Ахматовой, "исподтишка меняются портреты" - не только людей, но и города.
Некоторые листы Живаева обнаруживают такой же строй пространственного воображения, что и "Тюрьмы" Пиранези. Петербургский рисовальщик видит (видит в том смысле, в каком ветхозаветный пророк сказал: "Старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения") архитектурно артикулированное пространство, явно непостижимое человеческому уму, разбегающееся во все стороны, ведущее всюду и никуда, совершенно невозможное и вполне убедительное, то есть по природе своей такое же, каким некогда поразил современников грезивший о Риме молодой венецианец, офорты которого недаром называли снами. Но если у Пиранези гигантские пространства бесконечно разрастаются во вне и размерами своими несопоставимы с крошечными людьми, то пространства Живаева, например, в "Подворотне", совсем небольшие, вполне соразмерные человеку, ветвятся и уходят куда-то внутрь тесного города. Они туго свертываются там и сплетаются в структуру необычайной компактности, вид которой невольно заставляет вспомнить снимки нейронной ткани, полученные электронным микроскопом. При этом воздушное тело пространства вовсе не исчезает, город ничуть не сдавливает своих обитателей - людей, кошек, домашние вещи, в нем нет ничего угрожающего, и в светлую серебристую глубину его узких проходов приятно и любопытно было бы уйти. Тонкие модуляции карандашного тона (не скажешь - штриха, потому что никакого штриха нет, а есть монохромная живопись карандашом) на дальних планах, особенно в сочетании с более плотной разработкой ближних планов пером, отлично передают сквозную просвеченность видения, его принадлежность невесомой эфирной стихии.

Григорий Каганов
Из книги "Образы и пространство"