Щелкните на изображении, чтобы его увеличить

Чердак I.1980

Рисунки Александра Живаева невозможно перелистывать, удостаивая каждый лишь беглым взглядом. Он работал на просторных ватманах - весомых, упругих, шероховатых, - которые приходится медленно перекладывать, поднимая их за края. Это большие изделия, поверхность которых переливается оттенками серого и местами отсвечивает серебром наподобие амальгамы, проступающей на старых фотографиях. Надо найти особое расположение источника света и глаз, при котором отсветы превращаются в изображения.
Я чувствую некую связь между обстоятельностью действий, которой требуют от нас эти листы, и особенностями самих изображений. Я нахожу подтверждение этому чувству, осматривая живаевский "Чердак".
Я роюсь в груде зданий, среди которых узнаю, в меру отпущенных мне знаний и памяти, давно погибшие, забытые или полузабытые дома и церкви Петербурга XVIII и XIX столетий. Так разбираются в найденной среди чужих бумаг тетради, в которую кто-то старинным твердым почерком вписал, не указав имен, не отделив шедевры от банальностей, запомнившиеся ему стихи. Попробуй угадай, откуда это.
Щелкните на изображении, чтобы его увеличить

Башня II.1984

Задумавшись, вперяю взгляд в окно. Гладь подоконника уводит вдаль. Дом "Зингер", мост, дом Энгельгардта... Невский проспект? Солнце бьет в глаза, как вечером, когда сплошным потоком движется по Невскому толпа. Но у Живаева он пуст. Площадь у Казанского застроена, перспектива замкнута стеной с таким же, как на нашем чердаке, окном. Что за тем окном? Проем занавешен, в просвете все растворено солнечным сиянием.
Погружаю глаза в чердачный полумрак. Путаюсь среди каких-то труб и сваленных в угол старинных уличных фонарей. Снова испытание памяти: не встречалось ли что-то такое на петербургских улицах и площадях, у ворот и парадных подъездов?
Справа еще одно окно, поменьше, на подоконнике которого - опять Невский между Екатерининским каналом и костелом. Но за откинутым ветром занавесом вместо города - светлая пустота. Подняв взгляд выше, нахожу предметы, попавшие сюда из Эрмитажа: кувшин для омовений и стойку каминного экрана с одной нидерландской картины XV века.
Здесь все рукотворное - но все утратило изначальную связь с человеческим обиходом. Храм, занавес, фонарь, корабль, кариатида, дом, сосуд, окно - все они хоть и сохранились в том виде, в каком когда-то были созданы, чтобы служить различным человеческим потребностям, но по сути дела уравнены друг с другом в своем новом общем для всех них качестве - в качестве мертвых вещей, если называть мертвой вещь, лишенную функции, подобную покинутому душой телу, вещь-оболочку, вещь, оказавшуюся лишь изображением самой себя. Такой вещью, заставленной другими вещами, стал у Живаева Невский проспект. И весь Город, потеряв линию горизонта и повиснув в пустоте, превратился в огромную сложную мертвую вещь, в искусственное космическое тело, оставленное обитателями и бесцельно несущееся в вечности...
Изумляет тщательность, с которой рисунки Живаева скрывают свое рукотворное происхождение. Вся изобразительная поверхность обработана с равным вниманием и аккуратностью, как если бы изображение возникло не по воле автора, который мог бы позволить себе экспромт, сосредоточить внимание и энергию на одном, оставив в небрежении другое, - а проявилось бы в силу свойств самой поверхности. Штрихи почти неразличимы - столь они тонки и так плотно прилегают друг к другу. Серые тона здесь - не те откровенно иллюзорные градации, которые выстраивает гравер, накладывающий на фон сетку линий одинаково темных, но отчетливо различающихся своей энергичностью, формой, плотностью. У Живаева это словно бы тончайшая пыль разных оттенков, покрывающая поверхность сплошь. Противопоставления штриховки фону здесь нет, светлые места ощущаются как посветления единой субстанции. Ее фактура - это шероховатость самого листа, схожая на вид с зернистостью камня.
Переливы серого наполняют пространство ровным рассеянным светом, выявляющим телесность каждой вещи, которая в контрастном освещении терялась бы, раздробленная сверканиями и теневыми пятнами. Бесчисленные подробности уверяют в подлинности раскрывающихся картин и располагают к скрупулезному разглядыванию с близкой дистанции, к зрительному ощупыванию всего, что ни встретишь, блуждая по Городу.
Уверения в подлинности... Отрывая вещи от привычного окружения и превращая их в никому не нужные оболочки, автор стремится наделить их всем тем, что необходимо для их узнавания, для признания их неподдельности. Мастерски построенные перспективные и аксонометрические виды; каменная фигура; свет, бесстрастно выявляющий малейшую впадинку или выпуклость, - всего этого оказывается недостаточно, и вот, для вящей убедительности, вводятся разрушительные следы времени: трещины, щели, сколы. Однако, в сплошь овеществленном мире Живаева и они подчас изменяют своему естеству: не уступая в выделке тем рукотворным предметам, на которых они паразитируют, они тоже становятся своего рода мертвыми вещами.
"Чердак", "Следы", "Раскопки", пыль, камень, блуждания в пустынных лабиринтах, вещи-мертвецы, требующие пристального разглядывания и постоянного напряжения памяти... Восприятие все время вращается в кругу археологических ассоциаций. Я чувствую себя посланцем из далекого будущего, из дальних миров - инопланетянином, обнаружившим на окраине вселенной деградирующую, разрушающуюся и местами уже мертвую цивилизацию.
Я парю на головокружительной высоте над крышами и под основаниями зданий, тихо пролетаю тесными улицами, подворотнями и дворами, заглядываю в ниши, на чердаки и в ущелья, уходящие в бездну этажами домов. Будто плывя под водой, я радуюсь своей невесомости, свободе от гравитации этой печальной планеты, этой новой Атлантиды. Правда, она притягивает другим: как это бывает в жизни, здесь то и дело возникает чувство, словно когда-то ты уже имел точно такое же впечатление. Как это может быть, если в то же время отчетливо осознаешь, что попал сюда впервые? В такие моменты проявляется независимость духа от пространственной и временной ограниченности нашего бренного существования "здесь и сейчас". Таинственным образом мы причастны этому Городу-мертвецу. Я бормочу стихи Мандельштама:
В Петрополе прозрачном мы умрем,
Где властвует над нами Прозерпина.
Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,
И каждый час нам смертная година.

Александр Степанов

Щелкните на изображении, чтобы его увеличить

Двор. 1984

Щелкните на изображении, чтобы его увеличить

Башня брандмауэров. 1984